вторая часть

Вторая часть доклада состоит из двух тем "Православие и протестантизм" и "Реформация как общехристианский проект"

3. Православие и протестантизм

Для российских протестантов должно быть особенно интересным мнение православных богословов и религиозных философов (а не только лишь предрассудки «народного православия») относительно сути протестантизма.

Интересно, что в народе сравнивали слова «Мартин Лютер» и «лютый»: «По истине же он Лютером словяше, ибо лютую ересь всея» . Отношение к протестантам изначально было жестко негативным и менялось по мере европеизации России. Впрочем, отношение к своим еретикам было столь же нетерпимым. Примечательно, что «со Христом за церковной оградой» М. Пришвин оставил Толстого, Достоевского, Мережковского и сектантов (судя по контексту, прохановцев).

Несмотря на то, что в XVI-XVII вв. много говорили о православно-протестантской общности и возможном союзе, Н. Данилевский, один из самых самобытных и интересных русских мыслителей, в своем историософском труде «Россия и Европа» задавался вопросом: «Не существеннее ли даже различие между католичеством и протестантством, чем между первым и православием, догматическая разность между которыми для многих представляется не очень большой, так как они оба основываются на авторитете, в противоположность протестантству, основывающемуся на свободном исследовании?».

Он вспоминает мысль Хомякова, что все западные христианские общества суть ереси против церкви, и рассматривает четыре разных понятия о церкви: понятие православное (церковь есть собрание всех верующих всех времен и всех народов под главенством Иисуса Христа и под водительством Святого Духа, церковь непогрешима), понятие католическое (церковь отождествляется с папой и ему же приписывает непогрешимость), понятие протестантское (каждый в праве толковать Откровение и потому каждый непогрешим относительно его же самого, или, что то же самое, совершенно отрицается непогрешимость где бы то ни было), мистическое понятие некоторых сект (непогрешимость зависит от просветления каждого Духом Святым). Из этих четырех понятий все, кроме третьего - протестантского, представляются Данилевскому теоретически возможными. А вот понятие протестантское, отвергая всякую непогрешимость и представляя все произволу личного толкования, тем самым отнимает всякое определенное значение у самого Откровения. Поэтому вся сущность религии, по протестантскому воззрению, необходимо сводится на одно лишь личное субъективное чувство.

Данилевский приводит символичный пример из жизни президента США Джефферсона, который взял два экземпляра Евангелия и вырезал из них, что ему нравилось. Свои вырезки наклеивал он в особую тетрадку и таким образом составил себе свод нравственных учений, или систему религии для своего обихода. Каждый приверженец протестантского учения поступает, в сущности, совершенно таким же образом, или даже, собственно говоря, иначе и поступать не может. Свой анализ конфессиональных споров Данилевский завершает риторическим вопросом, очень актуальным для либерального богословия того времени: «Трудно усмотреть границу между вырезками Лютера и Кальвина, устанавливающими произвольные ортодоксии, и вырезками Ренана, который счел нужным вырезать все, что имеет сколько-нибудь характер сверхъестественного, и даже само воскресение. На какой же ступени этой лестницы остановиться, на каком основании останавливаться, и есть ли даже какая-нибудь возможность остановиться, пока не спустишься до самого низу, откуда уже больше спускаться некуда?»

Другую позицию мы встречаем у Владимира Соловьева, который говорил Л.М. Лопатину: «Меня считают католиком, а между тем я гораздо более протестант, чем католик». Ему казалось, что в главном деле жизни –«ввести вечное содержание христианства в новую соответствующую ему форму» - протестантизм окажется опытным и полезным союзником.
Третья точка зрения была представлена Ф. Достоевским, который выдвинул в отношении истории христианства три основных тезиса: западное христианство подвержено неудержимому процессу разложения и римский католицизм перерождается в «некий гуманный социализм»; все это означает исторический конец протестантизма, который возник как протест против римской церкви и с ней же исчезнет; будущее принадлежит обновленному православию.

Наиболее свежее и благосклонное исследование об отношении православных к протестантизму принадлежит Архимандриту Августин (Hикитину), преподавателю Петербургской Духовной Академии . Он приводит множество примеров позитивных оценок протестантизма со стороны православных мыслителей: славянофилов Алексея Хомякова ("Из недр католицизма восстало протестантство. Проснулась надежда основать убеждение человека на началах высших, чем рационализм и юридическая формальность... Свежее и бурное протестантство, полное юных мечтаний и какой-то строгой поэзии, облагородило личность человека и влило новую кровь даже в истощенные жилы одряхлевшего латинства") и Ивана Киреевского ("Как явление социальное, - пишет он, - Реформация способствовала развитию просвещения народов, которых она спасла от умственного угнетения Рима, самого невыносимого из всех угнетений. В этом заключается главная заслуга Реформации, возвратившей человеку его человеческое достоинство"), поэта-философа Федора Тютчева («Я лютеран люблю богослуженье, Обряд их строгий, важный и простой; Сих голых стен, сей храмины пустой Понятно мне высокое ученье»), Владимира Соловьева («Решительное утверждение религиозной свободы личности и неприкосновенность личной совести составляют заслугу протестантства»), Льва Шестова ("Лютеровы катехизисы в своем роде образцы, и нет ничего удивительного, что воспитанные на этих катехизисах в течение 4-х столетий протестанты так выгодно выделяются среди европейских народов своими нравственными качествами"), Иоанна Мейендорфа ("Лютер восстанавливал классическую и святоотеческую мысль, которая передается каждое воскресение православными текстами, а именно, что драма грехопадения и спасения разыгрывается не абстрактно, юридически и утилитарно между Божественной справедливостью и человеческими преступлениями, но что в ней имеются три стороны: Бог, человек и диавол").

Интересен вывод автора: Лютер не хотел церковного разделения. Иными словами: раскол на конфессии компрометирует доброе начинание реформаторов.

4. Реформация как общехристианский проект

Реформация, понятая как способ возврата к «чистому Евангелию», прорыв через опосредующие этапы истории (средние века) назад, во времена апостолов, возвращение к истокам христианства означает не только историческое движение, имевшее место в далеком XVI столетии и ушедшее в прошлое без возврата. Реформация должна быть истолкована, прежде всего, как принцип духовной жизни каждого христианина и церкви в целом [19]. Вспомним, в чем заключались основные реформаторские тезисы: свобода личного исповедания; доступность и понятность Библии для каждого; простота и сердечность поклонения. Не стоит специально доказывать, что указанное является общим достоянием христиан всех конфессий. Историческая миссия протестантизма заключалась лишь в утверждении данных принципов как главных, в отделении важного от второстепенного, в очищении христианского вероучения от наносного и временного (Лютер часто употреблял столь модное ныне у постмодернистов слово «различение» - осмысление различий, разграничение, например, в проповеди «О необходимости различения между Законом и Благодатью»).

Сергей Аверинцев напоминает об опыте совместной веры, который может объединить лучше, чем экуменические проекты: «испытания советского времени давали шанс отыскать путь к самой сути, а через это – к утраченному единству». Так в сталинском ГУЛАГе православный философ Лев Карсавин принял причастие у католика; а другой молодой католический священник причащал умирающего лютеранина, говоря вместо «Веруешь ли ты в Святую Католическую Церковь?» - «Веруешь ли ты в Церковь, которую основал Спаситель?» . Это было понятно для всех и конфессиональные границы отчуждения исчезали.

Таким образом, Реформацию можно рассматривать как принцип духовной жизни, общий для всех христиан, в том числе и относящих себя к православной традиции. Тем более такое толкование применимо к Вселенской церкви, которая постоянно реформируется — очищается, освящается, обновляется. В этом смысле даже православные богословы говорят о «перманентной реформации» – непрекращающемся изменении, усовершенствовании.

Протестантизм не представляет угрозы для догматических основ православной веры и может рассматриваться как критический метод богословия, общий для всех конфессий. Поэтому речь должна идти не столько о богословской несовместимости, сколько о различии в методах и формах проповеди. Так протестантизм ставит задачу актуализации, переоткрытия христианства для данного времени, пространства, народа. Понимание того, что протестантизм – не иная вера, но иное выражение общей, единой веры, должно способствовать преодолению многих стереотипов, изживанию враждебности.

Постхристианский мир в своем тотальном отрицании авторитета Церкви проверяет на прочность христианское единство и себетождественность. Перед вызовом ситуации «пост» история разделений и недоразумений теряет всякий смысл. И тем большую актуальность приобретает протестантский призыв «Назад к истокам!». Только в обращении через историю к первохристианскому единству возможно утвердить христианскую идентичность в постхристианском мире. Перво-христианство – точка опоры, вненаходимости и внедосягаемости для пост-христианства, угрожающего все новыми меконфессиональными конфликтами.

Указав на непреходящее значение Реформации, нужно отметить и присутствие многих опасностей, подстерегающих современный протестантизм. Прежде всего, угрожает мнимая самодостаточность. Так легко поверить в то, что на все вопросы у нас уже есть универсальные ответы, что мы лучшие и самые правильные, да и ведем-то мы свою историю чуть ли не от Иоанна Крестителя — «первого баптиста». Поэтому незачем изучать «таких сложных» отцов церкви, знакомиться с глубокими сочинениями православных богословов. Гораздо проще отмахнуться от первых как от устаревших и непонятных, а вторых не читая заклеймить как кресто-, иконо-, а следовательно, и идолопоклонников.

Конечно же, подобная бравада по поводу исключительности и самодостаточности — явное недоразумение. В истории церкви «принцип реформации» был известен задолго до Яна Гуса и Мартина Лютера. Не они открыли его, и не собственностью протестантов он является. Отсюда необходимость смирения, ясного осознания своего скромного, хотя и ответственного места в истории. В дискуссии, начатой реформаторами, реформировались и другие конфессии. Реформаторский импульс изменил всю историю. То есть Реформация не ограничивается конфессионально рамками протестантизма, она — принцип и достояние вселенского христианства. Это означает большую ответственность — продолжить начатое дело не ради своей конфессии и не ради полемики с другой традицией, но для общего торжества единого Христа в Его единой соборной церкви.